Ru En
Другие выставки:

Яблоки с Марса

Яблоки с Марса
Период проведения: 13 апреля — 12 мая 2017 г.
Место проведения: Галерея 21

Лидер итальянских футуристов Филиппо Томмазо Маринетти, посетив Россию в 1914 году, остался недоволен своими русскими коллегами. Ему хотелось воспевать скорость, технику, будущее наконец, а будетляне, которые конечно этот тематический канон активно эксплуатировали, все же в любой момент могли включить «мать сыру землю» – обратиться к доисторическим мифам, юродствовать и романтизировать криминальный элемент.

Такое слишком явное копание в архаике, аналоги которого можно найти и в Европе, все же в первую очередь раздражало «русских европейцев», вернее внутреннего «европейца» в нас самих.

И вот когда в перестройку и 1990-е громкая и заметная часть интеллигенции поднимала на щит рациональность, свободу и независимость, Поппера с Вебером, художники, которых как раз в тот момент атрибутировали как современных, с большой радостью вдохновлялись диаметрально противоположными ценностями. Одних потянуло в условный «национал-большевизм», других – в Византию, третьих – в экстатическое до-сознательное. И за это мы, как у нас принято, их одновременно и любим, и осуждаем.

Космизм? Да вы серьезно вообще? Может, хватит? Религия? Ну зачем! Знакомые, типичные разговоры. Понятно, почему они появились и отчего обрели такую остроту в последние годы. Поэтому, когда сталкиваешься с этими закромами русской души в сфере искусства, обычно сперва оцениваешь контекст – насколько адекватна и уместна подача, есть ли тут самоирония или это все серьезно, заигрался ли художник или пока в рамках конвенций. И вроде бы механизм работает, отсекает агнцев от козлищ, но в действительности как была эта зона серой, так и остается.

Сергей Шутов в этом смысле принципиально не пытается прояснить свою позицию, не спешит уменьшить общественную обеспокоенность. С фирменной непосредственностью, которую он сохранил с 1980-х годов, художник создает свою версию российской действительности, в которой находится место и иконам, и психоделическим опытам, и научно-технической революции, и надеждам образованных горожан на изменения, и их крушению. Окружающий мир становится для него куском какого-то податливого материала, с которого он слой за слоем срезает яркие образы, а потом еще более плотно накладывает их друг на друга, сдавливает, утрамбовывает и смешивает.

Художник смотрит на икону и видит в ней нарушение физических законов и привычного мироощущения. Время и пространство перестают быть чем-то поддающимся строгому объяснению, измерению и пониманию. Стоящий за изображением сюжет распадается на составные части и становится крайне подвижным. Художник не чувствует здесь ни страха, ни культа, ни канона, ни уж тем более истины в последней инстанции – скорее то, что всему выше перечисленному противопоказано.

Художник смотрит на плоды человеческого разума и научного прогресса (самолеты, космические станции) и видит в них не столько чудеса – это и так реакция большинства людей, сколько воплощение и продолжение самого человека. Но не в духе, какие мы, люди, умные и самостоятельные – нет, все эти объекты теряют свое изначальное предназначение, их единственная цель – зачаровать. Шутов, как советский подросток, погружается в футуристический мир журналов «Техника – молодежи» или «Наука и жизнь». И зовет в эту полупорнографическую зону зрителей.

Художник демонстрирует красный флаг (хоть и в белую горошину), красно-солнышко, Москву, Россию-матушку, икону архаичную и икону модернистскую в виде «Черного квадрата» – и прочие маркеры клишированной российской чувствительности. Разве что икры с водкой и медведей не хватает. Но при этом он заметно зависает между двух полюсов – бесповоротно во все это уверовать или над всем этим от души посмеяться. Потому что обе эти крайности его не устраивают.

Сергей Гуськов